Елена САФРОНОВА
№12

Алексей Кривошеев. Свободное поздно. – Уфа: Вагант, 2009. – 88 с. (Supremum {versus}.

C поэзией интересного «уфимского и петербургского поэта» – как он сам себя представляет – Алексея Кривошеева я встречаюсь впервые. Браться за рецензию на совершенно незнакомую поэзию все равно, что парить в невесомости – так же свободно, интригующе и малую толику опасливо. В новизне проникновения в поэтическую ткань стихов Кривошеева, в отсутствие опор и поддержки, в полной незаданности реакции – самая прелесть моей нынешней задачи.
Прочитав сборник «Свободное поздно», я глубоко задумалась, к какой поэтической «группировке» отнести его создателя – к символистам или к имажинистам. И то и другое направление, рожденное полтора века назад, стало сегодня в большей степени достоянием истории, чем актуальным жанром в искусстве, однако ход лет не позволяет сбросить их «с парохода современности». Автор, рожденный в 1964 году, создает «Апокалиптический диптих 1983», в котором живы Цирцея, обезумевший Улисс, близнец Командора, «рыцарь, окованный мощно»… Алексей Кривошеев видит, «как тени ночи пряны в сентябре», как «красотою Данаи оделась земля» и как «Спящей Красавицы греза течет и за шторой в метели теряется». Причем видения, предстающие этому поэту, живы и зримы для его читателей, а не напоминают бескровные галлюцинации. Собственно, почему не может существовать такого искусства в наши дни, вектор развития которого спиралевиден и уходит в славное прошлое Серебряного века?..
    Стремясь прорваться сквозь обыденность к «запредельной» сущности бытия, символизм мистифицировал читателя, предоставляя как ему, так и творцу свободу творческой воли и поэтического воображения, не ограничивая их законами «внешней» действительности. Поэты-символисты усилили многосмысленность поэтического образа, сообщив малым лирическим жанрам новые выразительные возможности, обогатили поэзию принципами музыкальной композиции. Идеологи имажинизма видели цель творчества в первую очередь в создании образа, почему и их основным выразительным средством являлась метафора, а иногда целые цепи метафор, сопоставляющие различные элементы двух образов — прямого и переносного. Для творческой практики имажинистов характерны эпатаж, анархические мотивы – впрочем, как и для символизма. Эти два превосходных стиля многое роднит и объединяет – скажем, главенствующее положение образа. Правда, есть существенная разница между пониманием образа в символизме и имажинизме: для первого образ – это слово-символ с бесконечным количеством значений и, в том числе, ассоциаций, порожденных чутким, восприимчивым воображением читателя, а для второго – это слово-метафора с одним определенным значением. «Декларация» имажинистов основным принципом поэзии провозглашает примат «образа как такового». Теоретическое обоснование этого принципа сводится к уподоблению поэтического творчества процессу развития языка через метафору.
    Вернемся к нашему герою Алексею Кривошееву. Вопрос, какому стилю – символистскому или имажинистскому – более принадлежит его душа, не кажется мне праздным.

«Черный кофе. Ночь. Кафе. / Посетитель одинокий, / к вам спиной, к нам полубоком…», «Эля Катя ветер ветер / на кровати я бессмертен» –это символизм, загадывающий загадки.

«Восходит луна моих одиночеств / в покинутое тобой небо куба-/ жилища…» – это, конечно, имажинизм, рисующий броскую картину.

    Вероятно, не будет преувеличением предположить, что Алексей Кривошеев подхватывает «стяги» и того, и другого жанра, приобщая их несомненные достижения к арсеналу современного поэта. Мне это представляется похвальным – сколь часто авторы нового времени отрекаются от опыта и стиля своих предшественников, горделиво и ошибочно считая тот материал отработанным, и сами не замечают, как опасно парят в пустоте… Поэзия Алексея Кривошеева богата двумя поэтическими ходами: назывными предложениями и метафорами. Назывные, или номинативные, предложениятак и зовутся, потому что в них утверждается существование, бытие предметов или явлений – их называют, на них указывают либо их оценивают. «Одиночество, иночество в ночи… Это давний круг, вечный круговорот…», «Кессонный февральский рассвет». Одно из назывных предложений возглавляет книгу: «Свободное поздно» – это, согласитесь, красиво сказано! Алексей Кривошеев также прихотливо жонглирует определенно-личными предложениями («Шаги по Родине тори, / обереги ее, как иней»), не нисходя, как правило, до их родных братьев во грамматике – неопределенно-личных и безличных. Те и другие для него слишком просты и банальны, их назначение слишком утилитарно, а Кривошеев выбрал для себя высокий слог и патетичность. Верные спутники и проводники (возможно, даже носители, по технической аналогии!) поэтических изъяснений и художественной речи, в отличие от бытовой, официальной или научной, назывные предложения. Ведь самая их яркая особенность – фрагментарность и одновременно емкость, выразительность содержания. В этих предложениях называются только отдельные детали ситуации – но детали столь важные для фантазии слушателя или читателя, что он легко складывает общую картину из рельефных штрихов. Потому-то ими так и пестрят описательные контексты поэзии, прозы и тем более ремарки драматургии. Вспомним великое: «Двадцать первое. Ночь. Понедельник...»
У Алексея Кривошеева встречается ряд прямых аллюзий к этому ахматовскому архетипу:
«Камень города. Стекло. / Пустота. Ночные птицы».
«Дорожные изгибы / да снежные холмы».
«На окне – на светлом – кувшин. / На окне – на темном – кувшин».
Что касается метафор, то ими Алексей Кривошеев так богат, что примеры выбрать трудно – один краше другого:
«Била, слякоть ослепляя, / окон поздняя слюда...».
«В сигаретном дыме качнувшись. легок / сознанья потрескивает уголек...».
«Мимо горки, на чувства скаред, / волочу свой сутулый рост...».
«Но взвИлась октябрьская нега, / пронзая, как звуки зурны...».

    К Серебряному веку, к божественной вольности его «небожителей», к нахальному заявлению Гумилева «Высокое косноязычье тебе даруется, поэт» идеологически относится, пожалуй, и дерзкое обращение Алексея Кривошеева с ударениями («взвИлась», «тЕневый» (выделено в тексте самим автором. – Е.С.), «плЫла»). А равно легкая небрежность в «огранке» ритмики иных стихов да в подборе рифм – и тут, кстати, можно поспорить, во благо либо во зло избранной возвышенной стилистике косноязычье, пусть и претендующее на идейную позицию. Мне, настроившейся с первых же стихотворений сборника «Свободное поздно» на волну непревзойденного Серебряного века, царапали глаз расшатанные стыки: «шлюпки – избушки», «весны – синевы», «разведай – беседке», «мглы – увы». Не то чтобы таких неточных рифм было много – однако на фоне того, как изящно автор умеет вывернуть «лёгок», дабы получить «уголёк», пары, составленные словно бы школяром, второпях или на авось, досадны. Алексей Кривошеев – явно не школяр, над ним явно не довлеют никакие обстоятельства, кроме имманентного «Я» его творчества. Кстати, это «Я» как местоимение чаще всего скрыто неопределенно-личной формой предложения: «К другу направить стопу?», «А бывало, проснешься – что за город за окнами!». Почему-то приятно видеть, что поэт маскирует указание на себя. Назойливое употребление собственно-личных местоимений в стихах весьма часто напоминает читателю, что «я» – последняя буква алфавита. Алексею Кривошееву эгоцентризм неразбавленного ницшеанства не присущ. Гораздо чаще его лирический герой – собеседник и, если можно так выразиться, напарник персонажа, который ему близок, а порой мучительно дорог, а стихотворения адресованы какой-то дружеской и любимой душе:

«До тебя и в пальто я по холоду, / по которому сумерек бред бреду».
«Возвращайся в свой город! Хорошо - со слезой...».
«Отрадно встречаться с тобой, / забыть посторонние лица...».
«Что ты за этим искал, незряч / здесь, но не там, где черно и звездно?».
«Замеряй пустоту (кто точен, тот вежлив с ней)...».

    Интонации задушевного разговора в творчестве Алексея Кривошеева – точные, выверенные, а чаще – выстраданные, прочувствованные. Это ценное качество для оценки искренности поэта. Кривошеев очень искренен во всех проявлениях своего пишущего «я» или альтер эго своего лирического героя. Даже когда эти проявления облечены в непростую форму. Искренне, если угодно, поэт Алексей Кривошеев совершает и ошибки. Ошибки этого автора берут начало там же, где его оригинальный словарный запас, образный ряд и особый ракурс зрения, сравнимый с прибором ночного видения (недаром так много полуночных и сумеречных пейзажей включено в книгу «Свободное поздно»!). Они... тоже перекликаются с историей российского символизма. Если вернуться к самому началу проникновения его в отечественное искусство, мы вспомним, что принципиальные противники символизма упрекали его служителей: мол, попытки играть словами в поисках смысла заводят адептов далеко в словоблудие. И это обвинение оправданно. Порой эксперименты с тайным значением слов и их сочетаний оказываются словесной эквилибристикой, прочтение коей туманно. А порой нагромождение образов рождает отталкивающее полотно, даже не всегда целостное... Алексей Кривошеев не смог избежать обоих «грехов» символизма – и суесловия, и антипатичности изображения. Примером последнего могут служить стихи «Признание (общественное)», «Революция», «Межвременье», «Дева и зеркало» – поражающее механистичностью процессов творения, словно вложенных друг в друга: педикюра, наблюдения за ним и описания наблюдения... Скорее всего, они – обратная сторона слишком пышных и велеречивых «Грозы», «Осенних этюдов», «Трехстишия». А что касается утраты смысла в зарослях слов, то поэт его не отрицает. Наоборот, некоторые стихотворения выглядят будто чистосердечные признания в диссонансе речи и мира:

«Свою речь растирая в пургу, / замолкая, как трезвый извозчик, / до слепых довести не могу / голос, вложенный в почерк».
«... Я приуменьшил – / жизнь роскошнее виршей...».
«С Богом покинутыми устами...».

И – кульминационное! :
«Боже мой, только меня не выплюнь, / дай только произнести молитву / реберным пересчетом рытвин».

    Оригинальный речевой строй, ничего не скажешь!.. Но каким бы языком, какими бы действиями ни молиться – главное – молиться, не так ли?.. Молитва «на ребрах», звучащая в строках Алексея Кривошеева, все искупает.